Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

— Человек большую часть времени, своего земного времени, проводит в могиле, это правда жизни. Никто и никогда не смог избежать смерти. Это надо принять, смириться и продолжать жить. В конце концов, человек рождается для смерти, — напутственно произнёс Евгений Николаевич, ободряя оцепеневших спутников. Со словами «прости, родная» он поставил у изголовья могилы корзину, переполненную чуть распустившимися бело-розовыми бутонами, и коснулся рукой портрета усопшей.

Младший Дятловский, до сего мгновения сохранявший самообладание, рухнул на могилу матери и расплакался. Алла ринулась спасать любимчика, но рука мужа по-хозяйски остановила её.

— Мы отойдём, — сказал Константин Иванович и поволок беременную жену свою к ближайшей скамье на аллее. — В тени берёз ищете нас.

Старший Дятловский кивнул и склонился над племянником. Тёплая его рука легла на спину юноши. Алла бледнела и оборачивалась, шагая под руку с мужем.

Усадив жену на скамью под ветхим дубом, Константин встал напротив и рявкнул:

— Ну что, смелая и непокорная, — он махнул мобильником. Супруга его опустила голову, — не слушалась мужа? На кладбище тебя понесло! Зачем? — Он стоял напротив Аллы и кипел гневом. — Я тебе говорил! Как ты можешь, опытная мать, рисковать малышом? Бледная вся… Ворот расстегни. В церкви помолилась — и домой, легла и ждёшь нас! Больше я на уступки не пойду. Сегодня же выработаем режим дня, я подпишу — ты будешь выполнять, чётко по пунктам. — Костя вытянул указательный палец и направил в лицо жене, как символ своей непоколебимости.

— Костанька, ну что ты, — взмолилась супруга, — я на кладбище уже раз пять побывала, вместо прогулки. Ерунда! Это мне тяжело как-то от чёрного костюма стало, солнце напекло…

Алла сбросила новые туфли чёрного бархата и поджала отяжелевшие ноги.

— Дыши глубоко, — Костя подсел к ней и взял за руку, — пульс проверю… Ну что, довыпендривлась? — Главный в семье продолжил разгромную речь: — Надо было беременной женщине упаковываться в этот брезентовый траур с сотней пуговок и замочков?

— Костя, мне уже лучше, прошу, не злись! — произнесла Алла, опуская веки.

— Не нравится? — Костя прищурил глаз. — А тебе можно всем подряд спинной мозг выгрызать? Да? Ты хоть замечала, сколько раз в день дочерей отчитываешь? Они уже из своей комнаты выходить не хотят. На кухню бегом за тарелкой, да и то уши позатыкают наушниками.

— Милый мой муж, мы ведь с тобой почти не ссоримся. Ну что ты так завёлся? — попыталась свернуть неприятную тему Алла.

— Да! Это «не мы», это я не ссорюсь, — возразил Константин. — У меня характер выдержанный. Это ты каждый день конфликтные ситуации создаёшь! Сегодня уже два раза. Утром — костюм не тот, ночью — храп не тот! — продолжил наступление победитель.

— Хорошо, хорошо, милый, я прошу прощения, — сдалась Алла. Перед её глазами пробежали сцены родительских баталий. «Неужели я похожа на мать?» — осенило её. — Прости, — прошептала Алла и коснулась губами ладони мужа, — прости…

Костя обмяк. Лицо его опять сделалось милым, не осталось ни капли строгости.

— Тебе не холодно? Хочешь, в машину пойдём? — уже с нежностью влюблённого спросил он и прильнул к супруге.

— Давай здесь их подождём, — ангельским голосочком попросила Алла, кладя голову ему на плечо.

IX

С первыми петухами Анастасия Сергеевна разбудила Снежану. Как только та приоткрыла глаза, она тут же забрала вчерашнее своё обещание сопроводить нянюшку в собор и сладенько засопела. Но Анастасия Сергеевна применила педагогическую настойчивость, и воспитанница сдалась. Её ободрила мысль о том, что не надо идти на работу и что можно целый день играть с Мишей.

На литургии в православном храме Снежана почувствовала, не сразу, не с первым же возгласом хора и не с первым же поклоном до земли, но всё же, — её здесь ждали. Ей не верилось — кругом незнакомые люди. Священника она тоже видела впервые. Тогда кто? Снежана посмотрела на няню, та крестилась и пела вместе с хором. Снежана не понимала ни слова, а ей уже хотелось тоже запеть. Миша сидит в колясочке, ангел ангелом, шейку вытянул и светился, как свеча в алтаре. Снежана склонилась к няне, прося помощи, и та, улыбаясь, ответила на самое ухо:

— Повторяй просто «Господи помилуй» или «Господи помилуй мя, грешную рабу твою Веру» — и будет с тебя. Только будь искренна и старайся.

Как Снежана старалась! Слёзы ручьями потекли по щекам. Они гасили огонь разгневанной совести: зачем пила? Рыгала в унитаз, едва не стала участницей позора…

Запели Херувимскую, и она последний раз всхлипнула перед полётом. Позор обратился в прах. Раба Вера, именно так нарекли Снежану при крещении, радуется, радуется, радуется… Тот, кто ждал её, тот и простил. Она презирала отца с первого дня похорон матери, и это отпустило. Отец стал прежним, как в детстве. И кинозвезду его простила. И… раба Божия Сергия помянула, о здравии попросила, о милости к нему.

Няня и Миша пошли к причастию. Надо же, и Вере захотелось. «В следующий раз, — шепнула няня, — надо подготовиться». Кто-то положил руку на плечо Веры.

— Благословите, батюшка, — попросила, улыбаясь, няня у возложившего руку на плечо.

— Бог благословит. — Он осенил крестным знамением и Мишу и посмотрел в глаза Веры. — И тебя, дитя, благословляю, — сказал он Вере и добавил: — Ну, подходи к чаше…

И ей показалось, она только что шагнула в вечность и задержалась там на мгновение.

— Девочка моя, — зашептала няня, — сейчас к образу Богородицы подойдём. Икона чудотворная в левом пределе… Я рассказывала тебе. Давно хотела тебя подвести к ней… Пожалуйся ей, поплачь, попроси… Она матушка наша родная. Я тоже помолюсь о тебе.

Крещённая с именем Вера, сжимая свечу в руке, подумала, что ведь она ни разу в жизни ни о чём свою мать не просила. Ни о чём. Только бросить пить, и то до рождения Миши. И её простила, самую последнюю.

— Пресвятая Матерь Божия, — взмолилась Вера, — Дева Мария… — И больше слов нет у неё. — Мишеньке помоги, — вспомнила она. — Пусть он счастлив будет и здоров. И с коляски встанет… А мне помоги жить без него, без Сергея. Дай ему всё, что он хочет, что задумал, — пусть получится, и жизнь его будет хорошая, успешная, благополучная. А мне бы прожить без него, помоги, родная моя… укрепи. Жить без него.

Вера плакала и просила у Пресвятой Девы об отце, и о покойной матери слово замолвила. Выйдя из храма, она поняла, что в миру она Снежана, только совсем другая, не та ветхая Снежана, а новая, новорождённая, чистая и лёгкая. Распахнув невидимые крылья, она поцеловала няню. Миша тут же заскулил, требуя и к себе нежности и поцелуев.

— Милый ты наш, — сказала няня, потрепав его ёжик. — Всё благодаря тебе. Я в церковь ходить стала, третий год как, всё потому, что мне сказали — Мишеньку надо причащать. Так и воцерковилась. А теперь и подумать страшно, что если бы не ты? Ни в жизнь бы до храма не дошла.